DiverseMindLinks

Возможности обманчивы. Изменчивы. Тебе кажется ты вечность умел и будешь уметь, мог и будешь способен. А нити тянутся сквозь зеркальные осколки, связывая их в облако. Облако отражений, блистательное в темноте, невыразительное на свету. Стеклянный хруст – и вот детали поменяли местоположение. Относительно чего? Почему? Без центра, без границ, без упорядоченности… Без сигнала.

Сущности бывают разные. Кто-то цельный и текучий, кто-то туманный и вездесущий, кто-то пламенный и искристый. А мы оказались стеклянным крошевом…

Безветрие. Еле греющая звезда. Серые небеса днём, совершенно беззвёздые ночью. Только еле светящаяся пыль волной через всё небо. Как река. Такая же застывшая в ожидании, как и всё вокруг.

Не сдаваться. Не сдаваться. Не сдаваться.

Прошу.

Я так… Печать.

Я! Я хочу узнать своё Имя.

Запись рвётся, корчится, свивается и вьёться. Печать.

Ты не должен знать.

Если Имя будет живо, то никогда не смогу Уйти.

Шестирукие баррайловые, все в сверкающих драгоценностях, тончайшей работы головных уборах и нагрудниках, сабли в руках. Ах, как они двигались… Какие были красивые лица, плавные и стремительные движения.

Ах, мне же ничего от Тебя не надо. Помутнеют отражения, полумрак разойдётся, посветлеет, пропадут полутени, полуслова, полумысли, полусны… да что там – полутона уйдут из всего. Резко, звонко, ярко станет. Зачем Ты это сказал, зачем Ты это сказал..? Слова ожили, вопреки ли? С виду – так же, но я чувствую, как рушатся грани, как теряется смысл. Структура становится одной прямой, вырождается в нечто острое, бескомпромиссное. Так схожее с лезвием. Лезвеем, на котором не строится существование, а которое пронизывает это существование. И каждое движение, слово, мысль вызывает мучительное страдание.

У Тебя гноятся глаза. Страшно то, что Ты уже не пытаешься это скрывать.

Они танцевали и убивали с одинаковой страстью, они вызывали восторг и восхищение, они создавались лучшими мастерами, приобретая большинство своих качеств ещё в набросках. Они были так преданны. Так родны. Такие воспоминания приносят ощущение счастья.

Язвы на суставах влажные, кожа постепенно разрушается всё больше – от натяжения расходится, оголяет нижние ткани, образует причудливый узор разрывов. Это Ты ещё пытаешься скрыть. Надеясь, возможно на то, что Говорящие С Образами остались в прошлом.

Прошлом, которое могло бы быть прошлым.

Ты попался в собственное плетение.

Взрыв света. В полной тишине. Боли нет. Просыпаюсь, потому, что помню. Помню эту боль. Помню, как думала о малой вероятности снова видеть. Если всё позади, то почему это всё ещё есть? Ты тоже вздрагиваешь во сне. Часто. Я не никогда об этом не говорю. Но что видишь ты?..

  Пески закончились. Под ногами твердая, красно-коричневая потрескавшаяся земля; кое-где пробиваются, блестят оплавленными боками железные породы; видела мутные острия кристаллов. Они до сих пор растут. Где-то под нами, внизу, погребённые под грунтом, находятся остатки фермы. Интересно, насколько сильно теперь там всё сплелось?

Вокруг, до самого горизонта ровная земля. Пласт абсолютно безжизненной смеси пород. Она уже слежалась, уплотнилась – кажется, так было всегда.

Солнце беспощадно, оно обжигает, но не греет. Нас – нет. Вены, сосуды – выставь руку на солнце – пронзающая боль. Как для Подземных мы неплохо держимся. Вчера, то, что могло быть «вчера», Ты поотсекал нам волосы. Просто достал нож и отрезал сначала себе, затем встал, обогнул костерок, и отрезал мне. Всё сжалось внутри тогда. Ты думал, если будешь первым, мне будет легче. У нас осталась только гордость. Не мало. Сейчас даже не знаю, что предпочла бы, если бы спросили – всё, что было или всё, что осталось. Оказалось, «всё, что осталось» котируется гораздо больше. Не потому, что чего-то больше нет. А потому, что что-то есть. И это что-то включает всё.

Я по пересекающимся спиралям вывожу концепции, нужные только мне. Такая логика. Такой потенциал. Такой бред. Что-то даже записываю. Только я не дам этому проснуться. На страницах, да, не дам, я ставлю сначала печати сна. Их не вывести, это не те простые символы, проставляемые полуграмотными бледнокожими. И, если пробуждение когда-нибудь наступит, эти записи будут прокляты. То, что опечатывается до оживления, никогда не сможет быть понято теми, кто не участвовал в создании, оно никогда не узнает, что значит «существовать», а так – останется только в сознании творца. Проклятье не позволит изложить идеи ещё раз. Раньше это было редкостью – книги-умертвия. Ужасной считалась такая трансформа вещей. Мучительные мысли высказывались в семейных кругах направляющих камней. Камни ползли по кругу, почти осязаемо наматывая на себя страхи и радости, печаль и впечатления, желания и благодарности, ненависть и симпатию… Так трепетно  мы берегли, так ко многому привыкли. Так нужно высказать.

И так невозможно сказать.

Кочевники. Они шли на Восток, всадников тридцать. Их принесли сполохи, рано утром. Причина не альбедо, а они сами. Стать сутью, оставив сущность. Интересно, сколько ещё они пройдут, прежде чем исчезнуть и где явятся в следующий раз?

Некогда было никогда. Ныне же многих слов не хватает, очень многих. Мягких слов. Послушных. Расслабляющих. Разлетаются мысли переливающимися мотылями. Теми большими, страшными, что время от времени сидели на барельефах Самоцветных галерей, а порой, и на моих руках. Многокрылая шелестящая стая распадается. Становится уязвимой. Теряет смысл…

«И в горе и в радости» – так написано посредине затёртого, несколько раз небрежно сложенного листа, найденного в моей сумке, среди прочих вырванных из книг страниц.

Книги заснули первыми.

Было непривычно и жутко ощущать пустоту пространства библиотек. А потом стали засыпать вещи…Остались только Стражи. Да и Те дремлют, неспособные отличить явь от грёз. Испещрены узорами и символами, источающими слабый голубоватый свет. Вот и всё.

Набело. Только тусклые буквы: «И в горе и в радости». Знать бы ещё, что это значит.

Ты говоришь – листья. Забавный. Я же почти не помню, мне кажется, они не могут, просто не могут быть ворсистыми, или мягкими, или влажными. Мне кажется, они осыпятся, пылью меж пальцами. Как песок.

Твой голос тоже высох, стал сиплым, тихим, похожим на отдалённый шум морского прибоя. Я слышала как-то,  знаю. В море отражались звёзды, а в звёздах отражались все  мысли нашей расы, это был танец. Море, скалы и ночное небо. Думалось, что больше и не надо. Теперь всё осталось там, с ними – у тебя пустые глаза, …наверное, у меня тоже. Глаза, в которых всё лишь промелькивает, но не остаётся. Часть цены жизни. Жизни, которой нет…